Эту историю из своей жизни мне рассказала Евдокия Игнатьевна, худенькая старушка в платочке, хранительница свечей, дежурившая по субботам в православном храме в Вене. Она охотно вступала в разговоры с прихожанами о необычных новостях и предсказаниях будущего. Но однажды, когда мы встретились в кафе, Евдокия Игнатьевна заговорила о себе, и её собственная история показалась мне удивительнее всего того, что я когда-либо от неё слышала. Имя героини я изменила, некоторые подробности её рассказа дополнила воспоминаниями других людей.
В начале 1970-х годов совсем ещё девчонкой я отправилась в небольшой таёжный город Зею в Амурской области на Дальнем Востоке. Город назван по имени реки Зеи, притока Амура, и находится у подножия хребта Тукурингра неподалеку от границы с Китаем.
В те годы здесь разворачивалось строительство Зейской гидроэлектростанции, одной из строек коммунизма тех лет. Стройка была огромной: оборудование и материалы поставляли сотни заводов со всего Советского Союза. В Зею съезжались гидростроители, молодые специалисты и, конечно, рабочие. Город рос на глазах: строились жилые дома, общежития и детские сады, разбивались парки.
И вот я, москвичка, обладательница диплома с отличием, дающего право на работу в столице, отправилась в Зею, этот странный городок, где главным развлечением было «чёртово колесо». Это означало, что я тогда была энтузиасткой с большим приветом. А может женская интуиция подсказывала мне встречу с моей судьбой. К тому же, для молодого специалиста зарабатывала я очень прилично, да и работа инженера мне нравилась.
Новенькие общежития были набиты молодыми рабочими, как бочки с сельдью. В общежитиях жилось весело, хотя не обходилось без частых выпивок и драк. Поэтому жить там мне не хотелось. Деньги у меня были, и я сняла жильё у старика-китайца, которого все называли дядей Пашей.
Возле его дома стояла отдельная кухонька с печкой и кроватью. Вот в такой кухоньке я и поселилась. Летом на участке дяди Паши цвёл огромный мак. Сам хозяин, человек с виду суровый, лечил людей иглоукалыванием. Говорили, что он умел снимать иглами даже зубную боль.
Китайцы жили в Приамурье еще во времён Российской империи. В конце XIX и начале XX века в Зейской тайге существовали целые китайские поселения с лавками, харчевнями и даже театрами. Ко времени моего приезда этот старый мир почти исчез. В Зее оставалось лишь несколько китайских семей. Одним из последних старожилов был дядя Паша. Я успела к нему привязаться и проникнуться большой симпатией. До самой смерти, а умер он в девяносто лет, старик сохранял бодрость и ясный ум.
Не будь у дяди Паши отдельной кухоньки, кто знает, как сложилась бы моя жизнь. Сидела бы я сейчас с вами в этом венском кафе? Ведь именно там началась жизнь моей дочери. Много лет спустя она вышла замуж за австрийца и забрала меня к себе.
Евдокия Игнатьевна помолчала, глядя в чашку, и рассказала, что произошло летом 1971 года.
– Я хорошо запомнила шестое июня – день рождения Пушкина. В нашем городке появился молодой китаец. Он походил на оборванца и едва держался на ногах от усталости и голода. Дядя Паша пожалел соотечественника. Молодого человека проверила милиция, после чего старик пустил его жить к себе.
Вернувшись с работы, в первый же вечер, я познакомилась с новым соседом. Переводчика искать не пришлось: им стал дядя Паша. Молодого человека звали Вэй. Он рассказал, что бежал из Китая и ночью переплыл Амур, надеясь найти спасение в Советском Союзе.
Вэй вырос в Харбине, крупном городе на северо-востоке Китая. Его мать умерла, когда ему было всего два года. Семья прежде жила благополучно, но во время Культурной революции её выслали заниматься тяжёлым сельскими работами. Вэй всё же сумел вернуться в Харбин и поступить в технический институт. Потом погиб его отец, а сам Вэй после участия в протестах оказался в тюрьме.
О побеге он рассказывал скупо. Сел на поезд, идущий на север. С намеренно раскрытым цитатником Мао Цзэдуна на коленях, он доехал до ближайшей к границе станции. Ночами он шёл, а днём спал в лесу. Так он добравшись до Хэйхэ, расположенного напротив советского Благовещенска. Вэй ночью переплыл Амур и выбрался на советский берег. В тот год в нашем городе появлялись и другие беглецы из Китая, поэтому в том, что он очутился у нас, поначалу никто не увидел ничего необычного.
Я взялась учить Вэя русскому языку, чтобы ему было легче освоиться. Мы садились за стол в моей кухоньке после работы. Дядя Паша время от времени заглядывал в дверь и пояснял места перевода, смысл которых оставался неясным.
Вскоре я заметила, что некоторые русские слова уже знакомы Вэю. И это неудивительно: родной город Вэя, Харбин, возник как одна из станций Китайско-Восточной железной дороги. Строили его русские инженеры и железнодорожники, а после революции Харбин стал одним из главных центров русской эмиграции. Здесь жили бежавшие офицеры разбитой армии Колчака, работали русские школы, театры, выходили русские газеты, проходили службы в православных храмах. Маленький Вэй застал последние годы старого русского Харбина.
Дядя Паша сразу дал понять новому жильцу, что ему нужно работать. За кров и уроки Вэй помогал дяде Паше по хозяйству и колол мне дрова. Вэй очень старался, хотя было видно, что тяжёлая физическая работа была ему в новинку. Мне становилось его жаль, и порой я тайком доделывала что-нибудь за него. Вскоре Вэй устроился работать токарем.
После работы мы всё чаще оставались вдвоём. Уроки переходили в разговоры, разговоры – в прогулки. На меня производило сильное впечатление его образованность и его манеры, говорившие о хорошем воспитании. Вэй был внимателен даже в мелочах: выслушивал до конца, запоминал то, что я рассказывала, всегда благодарил дядю Пашу за ужин. Про себя я называла его китайским принцем.
Хоть я и родилась в Москве, семья моя была простой, из крестьян. Мой отец умер рано, и нас с братом воспитывала мама. Каникулы я проводила в деревне, в российской глубинке. Вэю я рассказывала, как в детстве слушала бабушкины истории, лёжа на тёплой печке.
В китайского принца просто невозможно было не влюбиться. Однажды во время занятий он сжал мою руку, словно без слов признаваясь в любви. После этого мы уже не притворялись, будто встречаемся только ради занятий. Вэй признался, что давно учил русский язык, чтобы чаще меня видеть. Наш роман развивался стремительно, и через некоторое время я поняла, что жду ребёнка. Мы расписались и стали мужем и женой.
Рожать в Зее я побоялась и уехала к маме в Москву. Там родилась дочь. Несколько месяцев я провела с ребёнком у родных, а потом вернулась в Зею. Когда я открыла дверь кухоньки, Вэя там не было. Исчезли и все его вещи.
На настенном календаре осталась отметка, сделанная его рукой: он обвёл дату, до которой было ещё около месяца. Я решила, что к этому дню он вернётся. Каждый раз, бросая взгляд на календарь, я снова убеждала себя в этом.
Но день наступил и прошёл. Вэй не появился.
Меня вызвали в КГБ и долго расспрашивали. Соседи строили догадки. Кто-то говорил, что Вэя мог задрать медведь. А иные считали, что он просто сбежал от жены и ребёнка.
– Но зачем ему тогда было отмечать дату на календаре? – спросила меня Евдокия Игнатьевна.
Я не нашлась, что ответить.
– Знаете, что пришло мне в голову позже? – продолжила она. – После пограничного советско-китайского конфликта на острове Даманском границу охраняли особенно строго. А он говорил, что переплыл Амур и добрался до Зеи. Это ведь сотни километров!
Ей пришло в голову, что Вэй мог скрыть от неё часть своей истории. Иногда она допускала даже мысль, что он работал в интересах своей страны и его арестовали. Но чаще надеялась, что он вернулся в Китай и жив до сих пор.
Чтобы заполнить возникшую паузы, Евдокия Игнатьевна отхлебнула из чашки остывшего чая.
– Я ведь больше так и не вышла замуж.
– Вы надеялись, что он вернётся?
Она посмотрела в окно кафе и ответила не сразу.
– Когда дочь подросла, она стала учить китайский язык. Потом вышла замуж и уехала в Австрию. Она такая красавица! У неё всегда были врождённые прекрасные манеры. Это его гены.