История по воспоминаниям о ближайших предках моего однокурсника
По материнской линии мои дед, Дешкович Петр Данилович, 1910 года рождения, и бабка, Нина Степановна, урожденная Статкевич, 1916 года, происходили из разорившихся беларусских шляхетских фамилий. В отличие от польской шляхты и беларусской католической шляхты, они были православными. Обе эти фамилии в свое время были распространены на землях Великого Княжества Литовского (Беларусь, Литва, Подляшье – восток Польши). Дешковичи упоминаются в шляхетских списках еще с XVI-XVIII веков. Прапрадед моего прадеда владел имением. Когда его финансовые дела по причине картежных неудач пришли в упадок, имение и шляхетские грамоты пришлось заложить. Потом оказалось, что выкупать их нечем. Тогда мой предок собрал вещи, посадил семью в лодку и уплыл по реке в болотистую глушь на границе с Полесьем. Там он выбрал место, построил дом и основал деревню, которая сейчас называется Пясчанец I, это Любанский район. По соседству обитали лишь медведи, облюбовавшие дубраву. И медведи, и односельчане подкармливались из той дубравы грибами и ягодами. До 40-х годов ХХ века в этой деревне жила только разорившаяся шляхта. Крестьянам в ней селиться не разрешали.
Прадед поддержал Октябрьскую революцию и хотел ехать в Москву на учебу в партийную школу. Но прабабка поставила супругу ультиматум: мол, езжай, но только со всеми нашими четырьмя детьми. И прадед остался в деревне.
Дед, еще до Второй мировой войны, получит травму. Молотилкой ему отрезало на правой руке 4 пальца, остался только большой без первой фаланги. Дед был партизанским связным. В 1965-м году как участника войны его наградили юбилейной медалью „Двадцать лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945“, а в 1970-м – медалью „За доблестный труд“ в ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина. Лето я проводил в деревне, на каникулах съезжалось много детей. Вместе мы ходили за грибами и ягодами в дубраву, порядком к тому времени вырубленную, пасли по очереди деревенских коров. Я хорошо помню деда в середине 80-х, ему тогда было за семьдесят. Среднего телосложения, ходил всегда в пиджаке. На голове вечно кепка, из-под которой сзади выбивались седые – почти белые, кучерявые волосы. После войны он работал заведующим фермой, а когда вышел на пенсию – ветеринарным фельдшером. Хотя дед не злоупотреблял спиртным, за оказание ветеринарных услуг с ним нередко рассчитывались самогоном. Такая „валюта“ была в ходу с середины 70-х годов. А до того жители деревни прятали в лесу общий самогонный аппарат, производивший несколько сотен литров за цикл! Пользовались им по очереди, пока местные власти это дело не прикрыли.
Бабка была темноволосая, кареглазая. Характером эта худенькая невысокая женщина была – кремень. В юности бабка влюбилась в крестьянина, но родители запретили ей выходить за него замуж. До Второй мировой войны деревенская шляхта не вступала в браки с крестьянами. Всю жизнь бабка проработала на ферме и была награждена медалью „Ветеран труда“. Работницы ферм, накормив собственную домашнюю живность и подоив свою корову, не позднее пяти бежали на ферму к утренней дойке колхозных буренок. До начала широкого внедрения в советских колхозах к середине ХХ века доильных аппаратов, работа доярок была мучительной – следствие двойной, домашней и служебной, нагрузки на кисти рук, пальцы. Оттого доярки, в том числе и бабушка, получали по праву пенсию, значительно выше среднеколхозной.
В 1942 году деревню Пясчанец сожгли немцы – более тридцати домов со всеми хозяйственными постройками. Кто в чем выскочил – то и было все спасенное имущество. Немцы заперли односельчан в сарае и запретили им выходить, пока деревня горела. В том сарае была и бабка. Когда это все происходило, деда в деревне не было. Узнав о случившемся, дед побежал к сараю и выпустил бабку с дочерью. Остальные односельчане осмелились выйти только тогда, когда в деревню пришли партизаны.
Оставшись без жилья, люди выкопали себе землянки – так в них и жили до конца войны. Еще до того, как немцы спалили деревню, дед спрятал в лесу корову. Кругом были болота, торфяники. А повыше – почва мягкая, песчаная, в летнюю сухую погоду она превращается в пыль. Пясчанец – это название деревень на песчаной почве. После войны провели мелиорацию – осушили те места. На острове среди болот дед вырыл землянку, в которой корова жила несколько лет. Дед ее тайком доил, носил молоко домой, подкармливал и соседей. В 1941 году у них дочка родилась. Благодаря корове как-то выживали в голодное время.
После войны повел дед эту корову продавать на рынок. Продал, а по дороге домой у него деньги украли – как это вышло – он так никому никогда и не рассказал. Пришел дед домой – мрачный, молчит. И в сарай сразу – была у них постройка после пожара, вроде сарая. А бабка, словно что-то чувствуя, следом за ним. Заглядывает – а дед вешаться собрался. Бабка его спасла, как не раз говорила „из петли вытащила“. В общем, помешала деду проявить слабость и сбежать от ответственности. А потом они жили еще вместе долго, до 1987 года и, можно сказать, счастливо: четверых детей вырастили, и коровы у них были, и телята каждый год рождались, и поросята – по многу голов. Дом построили и сараи. Деньги немаленькие „на книжке“ собрали – детям и внукам.
Их судьба – живой пример того, как не надо никогда отчаиваться. И как важно в нужный, роковой момент присутствие неподалеку близких.
Правда, в конце 80-х обесценились эти деньги , а в 91-м превратились в пачечки красивых бумажек. И деревня вымерла. Обитаемых домов послевоенной постройки осталось всего с десяток. Молодежь поразъезжалась. Для дач использовать неудобно из-за расстояния – от Минская ведь далеко – 170 км. На месте снесенных домов распахали поле.
Местная легенда повествует, что когда деревня была еще живая, наши соседи золотой клад нашли – может революционный, а может его еще кто-то из шляхты привез. Нежданно разбогатевшая семья спешно уехала и дом с собой забрала.
Бабка умерла, когда ей был 71 год. Просто заснула и не проснулась. После ее смерти дед сильно затосковал. Помутнение в его сознании произошло, он стал плохо ориентироваться. Пришлось все хозяйство продать. Дочка старшая забрала его к себе в Минск, там дед умер от инсульта через год. Такая уж у деда была чуткая, хрупкая натура – смерть бабки оставила незаживающие следы на сердце.
Дед рассказывал, что когда немцы пришли, то годовалую тетку мою шоколадкой угостили. Немец сам при них кусочек откусил – мол, угощение неотравленное. Другие немцы отобрали у них свинью, но оставили швейную машинку Зингер. И сказали: когда будем идти назад – заберем, а пока пользуйтесь, Но когда отступали – было не до швейных машинок. Так гениальное Зингерово творение у деда с бабкой и осталась. И замечательно шило даже овечьи кожухи. Правда, не знаю, как машинка сохранилась во время пожара – наверное дед ее тоже в землянке прятал, вместе с коровой.