Эта история написана по воспоминаниям моего однокурсника о его предках. Я постаралась сохранить её и рассказать так, как услышала, не добавляя вымысла.
Мои дед и бабка по материнской линии, Пётр Данилович Дешкович, 1910 года рождения, и Нина Степановна Дешкович, урождённая Статкевич, шестью годами младше, происходили из обедневших беларусских шляхетских родов. В отличие от многих представителей польской и беларусской шляхты, исповедовавших католичество, обе семьи были православными.
Согласно семейному преданию, один из дальних предков деда владел имением, но крупно проигрался в карты и был вынужден заложить угодья, усадьбу и даже шляхетские грамоты. Выкупить их он уже не смог. Тогда он собрал пожитки, посадил семью в лодку и отправился по реке в болотистую глушь на краю Полесья. Там построил дом и основал деревню Песчанец-1, расположенную сейчас в Любанском районе Минской области. Деревню окружали леса и дубравы, в которых водились медведи.
Мой прадед поддержал Октябрьскую революцию и хотел ехать на учёбу в Москву. Но прабабка поставила мужу ультиматум: мол, езжай, но только со всеми нашими четырьмя детьми. И прадед остался в деревне.
До Второй мировой войны в той деревне жили преимущественно потомки обедневшей шляхты. Они старались держаться особняком и негласно сохраняли старые традиции. Бабка была темноволосой и кареглазой. Невысокая и худенькая, характером она была кремень. В юности она влюбилась в крестьянского парня, но родители запретили ей выходить за него замуж. Позднее она вышла за моего деда.
К концу лета 1941 года почти вся Беларусь оказалась под немецкой оккупацией. Дед был партизанским связным. В деревнях забирали скот и продовольствие. Тогда дед решил спрятать корову в лесу. Кругом лежали болота и торфяники, среди которых возвышались небольшие острова с мягкой песчаной почвой. Не зря деревню назвали Песчанец. Позже, в 1960-1970-х годах, там провели мелиорацию и осушили болота. В годы оккупации на песчаном острове среди болот дед вырыл землянку и замаскировал её. Там корова и жила несколько лет. Дед тайком ходил её кормить и доить. Приносил молоко домой и делился с соседями.
В 1941 году у деда с бабкой родилась дочь, старшая сестра моей матери, моя тётка. Возможно, именно благодаря молоку этой спрятанной среди болот коровы девочка и пережила голодные военные годы.
Во время оккупации деревню Песчанец, более двадцати домов со всеми хозяйственными постройками, сожгли немцы. Деда в тот день дома не было. Жителей деревни согнали в сарай, заперли и под угрозой смерти запретили выходить, пока горели их дома и другие постройки. В том сарае была и бабка с маленькой дочерью.
Немцы подожгли деревню и ушли. Запертые в сарае сельчане долго не решались выходить. Они боялись, что немцы вернутся и расстреляют их за невыполнение приказа не покидать сарай. Когда дед пришёл в деревню и увидел пепелище, он бросился к сараю и выпустил бабку с дочерью. Остальные осмелились выйти лишь после прихода партизан.
Всё имущество погибло в огне. Кто в чём выскочил, с тем и остался. Лишившись домов, люди выкопали землянки и прожили в них до конца войны.
Бабка рассказывала, что однажды один из немцев угостил их годовалую дочь шоколадкой. Сначала сам откусил кусочек, показывая, что угощение не отравлено. Другие солдаты забрали у семьи свинью, но оставили швейную машинку «Зингер». «Когда пойдём назад, заберём, а пока пользуйтесь», — сказали они. Но при отступлении немцам было уже не до швейной машинки. И во время войны, и потом ещё много лет она служила семье. На ней можно было шить даже овечьи кожухи.
Пока корова оставалась в лесном укрытии, дед ухаживал за ней, косил траву и приносил воду, хотя каждый такой поход мог стоить ему жизни. Корова пережила оккупацию вместе с семьёй.
После освобождения нужно было заново строить дом, восстанавливать хозяйство, кормить детей. Денег не было. Тогда дед принял непростое решение отвести корову-кормилицу на рынок. Корову удалось продать, но по дороге домой у него украли деньги. Как это случилось, он никому никогда так и не рассказал. Вернулся домой мрачнее тучи. На вопросы не отвечал, прошёл во двор и закрылся в сарае, первой постройке, возведённой после пожара.
Бабка посмотрела на него и словно почувствовала неладное. Пошла следом, открыла дверь и увидела, что дед приготовил верёвку и собирался наложить на себя руки. Она успела его остановить. Позднее бабка не раз говорила, что «вытащила мужа из петли». А ведь отчаяние деда было так велико и так затуманило его разум, что он мог и оставить беременную жену с ребёнком одних среди послевоенной разрухи.
После этого они прожили вместе ещё много лет. Вырастили четверых детей, построили дом и сараи. Снова обзавелись и коровой. Рождались телята, держали свиней. Трудились много и сумели накопить денег «на книжке», надеясь оставить их детям и внукам.
Летом я приезжал к деду и бабке в деревню. На летние каникулы собиралось много детей. Мы ходили за грибами и ягодами в уже порядком вырубленную к тому времени дубраву, пасли по очереди деревенских коров.
Я хорошо помню деда в середине восьмидесятых, когда ему было уже за семьдесят. Среднего роста, прямой. Он всегда носил пиджак и кепку, из-под которой сзади выбивались седые, почти белые кудри. В 1970-х он был награждён юбилейной медалью как участник войны. Ещё до немецкой оккупации дед получил тяжёлую травму: молотилкой ему отрезало четыре пальца правой руки. Остался только большой палец, лишённый верхней фаланги. Несмотря на это, он всю жизнь работал.
После войны он заведовал фермой и был удостоен медали «За доблестный труд». Выйдя на пенсию, работал ветеринарным фельдшером. Дед не злоупотреблял спиртным, но за оказание ветеринарных услуг с ним нередко рассчитывались самогоном, своеобразной «валютой» тех лет. В 1970-х годах жители деревни прятали в лесу общий самогонный аппарат, который мог перегонять тонну браги за цикл. Пользовались им по очереди, пока местные власти это дело не прикрыли. Бабка работала дояркой и за многолетний труд была отмечена медалью «Ветеран труда» и хорошей пенсией.
Бабка умерла в семьдесят один год. Вечером легла спать и больше не проснулась. После её смерти дед сильно затосковал. Без женщины, которая однажды спасла его от отчаяния и вместе с ним заново построила жизнь, он словно потерял опору. Его сознание помутилось, он стал плохо ориентироваться. Хозяйство пришлось продать, и старшая дочь забрала его к себе в Минск. Через год дед умер в окружении детей и внуков.
В начале девяностых накопленные дедом с бабкой деньги обесценились. Пачки купюр, ради которых они столько лет трудились, почти ничего уже не стоили. Опустела и деревня. Молодёжь разъехалась, на месте снесённых домов распахали поле. Осталось всего около десяти домов, а жилых – ещё меньше.
Так завершилась история нашей семьи в Песчанце. Но она продолжилась в четырёх детях и тринадцати внуках, разъехавшихся по Минску, Солигорску, Новополоцку и другим городам.
И до сих пор в семье помнят корову, которую дед прятал среди болот. Во время войны она не дала его маленькой дочери умереть от голода, а после освобождения едва не стоила ему жизни. И помнят бабку, спасшую деда.