„Моя прабабушка по маминой линии израсходовала всю нашу замужнюю карму“, – с нотками грусти произнесла Ирина, вольно трактуя новомодное слово „карма“. И тут же, легко перейдя от грусти к радостному возбуждению, воскликнула: „У неё было пятеро мужей!“ Глаза её загорелись: „Причём все браки были счастливыми!“
Я была приятно удивлена, и рассказчице это понравилось. Она повторила: „Представьте, — именно счастливыми! А ведь красавицей она не была. Хотите, расскажу?“
Конечно же, я хотела. Даже один счастливый брак — редкость, а тут пять, и все — счастливые.
Я плотнее укуталась в шарф, спасаясь от холодного ветра, который часто бывает в Вене с приходом февраля, и невольно погрузилась в воспоминания, теперь уже собственные. Ирина и её прабабушка родом из Николаева. Когда-то и я, шестилетняя девочка, бывала летом в тех краях с родителями. Лежа на тёплом берегу лимана, я всматривалась вдаль, и мне грезились путешествия и приключения. Вспомнилась и вяленая рыбёшка на базарчике в Николаеве, и густой южный воздух, и ощущение бесконечного лета. С этими воспоминаниями я вернулась в настоящее и приготовилась слушать историю Ирины с особенным вниманием.
— Моя прабабушка, Варвара Феликсовна, родилась в 1881 году в небогатой купеческой семье, — начала Ирина.
Её родители держали скобяную лавку — небольшой магазин, где продавали изделия из металла – замки, гвозди, вёдра, инструменты и другие хозяйственные товары. Во дворе находилась мануфактура, напоминавшая большой сарай. Наёмные работницы шили там стёганые одеяла и ватники. На эти товары был постоянный спрос, поскольку Николаев представлял собой тогда крупный промышленный город. В XIX веке это был центр кораблестроения на Чёрном море.
Варвара Феликсовна росла в многодетной семье, в которой переплелись польские, украинские и еврейские корни. А тётей её была знаменитая исполнительница русских и цыганских романсов Анастасия Вяльцева. Когда я рассматриваю фотографии прабабушки, даже те, на которых она изображена совсем юной, то всякий раз диву даюсь, как удачно и необычно ей удалось обустроить брачную сторону своей жизни. Высокая, ширококостная, с крупным носом и ногой выдающегося размера, она совсем не соответствовала тогдашним канонам красоты. В моде были тонкие, изящные женщины с маленькой ножкой.
В девятнадцать лет на отдыхе она познакомилась с состоятельным купцом из Львова. Купец влюбился в Варвару Феликсовну без памяти и хотел жениться. Но его родители были категорически против: состоятельную львовскую семью не устраивала невеста из небогатого купеческого дома, к тому же подданная другого государства. Львов тогда принадлежал Австро-Венгрии, а Николаев — Российской империи. Три года купец добивался согласия родителей. И только после смерти отца он смог настоять на своём. Пара обвенчалась и уехала во Львов, где вскоре родилась их дочь Раиса — моя бабушка. Казалось, жизнь устроилась.
Но в 1908 году всё резко изменилось. Варвара Феликсовна с маленькой дочерью отправилась на отдых в Баден-Баден. В этом модном курортном городе она познакомилась с московским купцом. Сначала они просто вместе совершали прогулки, но достаточно скоро их встречи превратились в бурный роман.
Мужчина обладал огромным состоянием. Мало того, он был писаный красавец. Варвара Феликсовна настолько им увлеклась, что решила во Львов не возвращаться. Из Баден-Бадена она прямиком отправилась в Москву.
Жили они в самом центре, на Поварской улице. В ту пору это была одна из самых известных дворянских улиц столицы. Жили невенчанными, церковного развода прабабушка не получила. Львовский муж страдал и просил супругу вернуться. Варваре Феликсовне тоже было нелегко, она по-своему продолжала его любить. В Москве у неё родился сын Саша. Позже, когда его родителям наконец удалось обвенчаться, Саша был признан законным сыном и считался привенчанным. Прабабушка получила от первого супруга долгожданный развод, когда тот сам решил жениться во второй раз.
После революции 1917 года в квартиру на Поварской улице подселили людей. Просторные дворянские покои превратились в коммуналку. Прабабушка не смогла ужиться с соседями и приняла решение уехать с двумя детьми к родственникам в родной город Николаев. Через охваченную Гражданской войной страну они добирались с огромным трудом, но всё-таки достигли Николаева. Тем временем московского мужа расстреляли, а всё его имущество конфисковали.
Прожив у родителей года два с небольшим, прабабушка познакомилась с красным командиром, краскомом. Это был так называемый „выдвиженец“ — человек из рабочих или крестьян, которого „выдвинули“ на руководящую должность. Он был заместителем управляющего горкоммунхоза. В его ведении находилось распределение квартир, мебели, одежды, словом, всех товаров, кроме продуктов. Можно представить себе, какое это было хлебное место! Вдобавок выдвиженец был младше прабабушки на девять лет. Жили они в достатке, любви и согласии. Вскоре родилась дочь Вера. Но счастье было недолгим.
В 1937 году его арестовали по сигналу, то есть по доносу. Сын Саша тогда служил в армии, а старшая дочь Раиса, моя бабушка, была уже замужем. После ареста отчима Раисе посоветовали как можно скорее уехать подальше от Николаева. Как раз в то время по стране прозвучал призыв: «Девушки, на Дальний Восток!» Юношей и девушек агитировали ехать на освоение малонаселённых регионов Дальнего Востока, в том числе на строительство Комсомольска-на-Амуре. Раиса записалась добровольцем и стала старостой эшелона молодых девушек. Официально они ехали работать и осваивать новые земли, но все прекрасно понимали: мужчин там было много, а женщин не хватало. Так что эшелоны с молодыми девушками в шутку называли эшелонами невест.
„Выдвиженца“ обвиняли в хозяйственном, а не в политическом преступлении. Его расстреляли, но семью не тронули.
Варвара Феликсовна погоревала и года через три вышла замуж за директора хлебозавода. В четвёртый раз! Познакомилась с ним в компании. Своих детей у него не было. Они жили втроём: Варвара Феликсовна, её муж и младшая дочь Вера.
Когда началась Вторая мировая война, Николаев оказался на самой границе двух оккупационных зон: город заняли немцы, а за Южным Бугом начиналась территория, подконтрольная румынам. Всё это время хлебозавод продолжал работать, и его директор оставался на своей должности. После освобождения Николаева советскими войсками в марте 1944 года четвёртого мужа прабабушки через несколько дней арестовали, обвинив в сотрудничестве с оккупантами, и вскоре расстреляли.
Через два года после окончания войны прабабушка познакомилась в парке с генералом в отставке Андреем Фёдоровичем. В тёплое время года в парке играл духовой оркестр. Музыканты размещались в кованой беседке на возвышении, вокруг которой стояли скамейки и росли кусты жасмина. Пары вальсировали вокруг беседки, а чтобы передохнуть – присаживались на скамейки. На такой скамейке Варвара Феликсовна и встретила своего пятого мужа.
Андрей Фёдорович был моложе прабабушки, детей у него не было. Но у него были две сестры – две вредные старые девы. Они упорно препятствовали Андрею Фёдоровичу устроить личную жизнь – он никогда не был женат. Но прабабушка умудрилась подружиться с сестрами. Позже они с удовольствием оставались у брата с невесткой ночевать.
Андрей Фёдорович женился на прабабушке, и прожили они вместе много счастливых лет. Генерал умер в 1967 году, а прабабушка умерла спустя три года.
Ирина вздохнула, помолчала. Так закончила она историю счастливых браков своей прабабушки. А затем стала делиться другими воспоминаниями.
Варвара Феликсовна со всеми мужьями жила хорошо, всех любила. Но более всех любила второго мужа – московского красавца. Сын от этого брака, Саша, был любимцем прабабушки. Он оказался копией отца, таким же красавцем. Саша участвовал в освобождении Вены и получил тяжёлое ранение. Ему сделали операцию и сказали, что он не проживёт и двух лет. Саша оставался в австрийской столице до 1946 года, а потом его отправили в Киев. Несмотря на мрачный прогноз, он продолжал жить. Несколько лет спустя, как рассказывали в семье, его оперировал Николай Амосов, будущий академик и знаменитый кардиохирург. Амосов посоветовал Саше регулярно ездить в Среднюю Азию и пить кумыс. Саша последовал его совету и прожил после ранения ещё двадцать два года. Умер он в один год с генералом. Обоих Варвара Феликсовна пережила на три года.
В тот день, когда умерла прабабушка, я принесла ей полешку, так у нас называли вязанку дров. Это был повод прийти на её половину. Нам принадлежал дом, построенный в 1950 году, с отдельными входами в каждую половину: для Варвары Феликсовны и для моих родителей. Мне не разрешали ходить на другую половину без спросу, и от этого меня тянуло туда еще больше. Вот я и носила полешки.
Мне было пять лет, но запомнила я тот день хорошо. На блюде у прабабушки лежал виноград „Дамские пальчики“ – длинный, белый, прозрачный на свет, без косточек. Кто-то её угостил. Её постоянно чем-то угощали – может быть, потому, что она сама была хлебосольной. Я взяла одну гроздь или, как мы говорили, гронку, и удалилась на свою половину. Виноград оказался таким вкусным, что я вернулась за второй гронкой. Но прабабушка не разрешила её взять и сказала: „Это для Леночки“ – внучки её младшей дочери Веры. Я обиделась, забрала полешку и буркнула: «Вот будешь лежать и мёрзнуть». Я была воспитанной девочкой, но тогда сказала грубо.
В ту ночь прабабушке стало плохо, ей вызвали скорую помощь, но кислородной подушки у врачей не оказалось. Папа хотел бежать в аптеку за кислородной подушкой, но прабабушка спокойно сказала: „Не надо. За мной уже пришёл Саша, он держит меня за руку“. И через несколько минут она умерла.
Ирина замолчала. Молчала и я. А потом я не выдержала и спросила: „Так в чём же секрет притягательности твоей прабабушки?“ Немного подумав, Ирина ответила:
– Варвара Феликсовна о себе говорила, что она „словно мёдом намазана“. Она умела так общаться, что к ней всегда шли люди, несли гостинцы. Я была маленькой, у меня сохранились отрывочные воспоминания. На её половине всегда пахло валерьянкой – из лекарств она признавала только валерьянку, по врачам не ходила.
Стиркой занимался Андрей Фёдорович. Вместе с моим папой генерал стирал во дворе в стиральной машинке „Белка“, позаимствованной в какой-то воинской части. Бельё развешивали во дворе. А двор у нас был роскошный: росли вишни, виноград, сирень, пионы, чайные розы. Большинство соседних домов были жилищно-кооперативными, или «жилкопами»: одно- или двухэтажными, рассчитанными на несколько квартир с общим двором. А наш дом вместе с двором принадлежал только нам.
Генерал Андрей Фёдорович был и стряпухой в семье – прабабушка совсем не занималась кухней. Но с радостью принимала гостей. К ней приходили „сиреневые старушки“, её подружки. Они подкрашивали волосы шампунем „Ирида“, отчего те приобретали сиреневый оттенок. Мне нравилось рассматривать их ридикюльчики, одежду, украшения. Я мечтала заполучить прабабушкину парюру с аметистами. Варвара Феликсовна плела герданы из бисера и кружева в технике фриволите, а свои работы дарила подружкам. Я уже взрослой пыталась научиться плести герданы на небольшом станке, оставленном мне в наследство. Брала даже уроки, но так и не освоила. В 2000 году мама продала его за 120 долларов.
Особого голоса у прабабушки не было, но она умела и любила петь. Она училась в женской Мариинской гимназии, а позднее занималась в Николаевском музыкальном училище Императорского Русского музыкального общества. На второй половине стоял рояль „Аугуст Фёрстер“, предмет нашей с прабабушкой гордости.
Рояль покрывала скатерть, почти доходившая до пола. Я ныряла под скатерть, в маленькое убежище, какое так любят устраивать дети. Притворяясь, что меня нет, я с упоением слушала, о чём говорят взрослые.
Прабабушка с Андреем Фёдоровичем обсуждали своих знакомых, иными словами, сплетничали. „Говорят, от сплетен даже серотонин вырабатывается“, — усмехнулась Ирина. Иногда скатерть поднимали и мне говорили: „Кыш!“, если намеревались обсудить что-то секретное.
Как-то после одного из посещений второй половины дома я произнесла в детском садике: „Дама, король, туз!“ Воспитательница строго поинтересовалась у моих родителей: „Ваш ребёнок играет в карты?“ Карточные игры тогда считались неподобающим занятием.
У моих родителей к тому времени появился телевизор. Вся улица приходила к нам со своими табуреточками смотреть телевизионные передачи, особенно любили хоккей. Но для меня разговоры, подслушанные под скатертью, были гораздо интереснее телевизионных передач.
У Варвары Феликсовны были непростые отношения с её старшей дочерью Раисой, моей бабушкой. Они стояли, как говорила Раиса, на разных политических платформах. Поездка на Дальний Восток оказала на Раису огромное влияние. Она много рассказывала о дальневосточных стройках, учила меня выговаривать слова „коллективизация“, „индустриализация“.
Варвара Феликсовна не была кокетлива, но обладала особенным магнетизмом. Прежде всего, она была интересной, разносторонней личностью. Разговаривала изысканно, длинными, затейливо построенными фразами. Это сейчас мы общаемся коротко, будто телеграммы отправляем.
Я прокручивала в голове эту историю и понимала: дело было не в красоте и даже не в удаче. Варвара Феликсовна умела жить так, будто жизнь была не чередой потерь, а чередой встреч. Она не утратила радость жизни. Рядом с ней людям было хорошо.
Я посмотрела на Ирину. За окном всё так же дул февральский венский ветер. Но мне вдруг стало теплее.
— Знаешь, — сказала я, — кажется, твоя семейная «карма» никуда не делась.